— Дело не в этом, Жоржетта.
Люсьен говорил правду. Дело ведь не только в том, что ему жаль этих мягких, золотистых волос…
— Люсьен?.. Ты спишь?
— Ведь ты же знаешь, что нет.
— Почему ты не пошел? Что ты теперь скажешь товарищам?
— Ты же меня знаешь, вспылил, вот и все. Но все-таки я скажу коммунистам все, что я об этом думаю. Доверили-то девочку мы им.
У Папильонов было тихо — видимо, Фернанда легла. А у Франсины кто-то продолжал ходить взад и вперед по комнате. Наверное, Мари, а может быть, Жак, скорее он — шаги тяжелые… Каждые пятнадцать минут доносился звон часов откуда-то с конца коридора, вероятно от Альфонса.
Было часа три утра, когда Люсьен спросил:
— Жоржетта, ты ничего не слышишь?.. Грузовики перестали проезжать. Я уже давно прислушиваюсь, это точно!
Люсьен встал, натянул брюки, подошел к окну и остановился.