Нередко он прибегал к «горилке».
В мае 1848 года Шевченко был зачислен в число 200 рядовых, отправляющихся в степь для постройки на берегу Аральского моря Раимского укрепления. Во время этого похода, лишь только отряд перешел за Орь, с поэтом сделался солнечный удар. Впрочем, некоторые сторожилы говорят, что Шевченко пал просто от утомления, как человек тучный и не привыкший к маршировке в полной походной амуниции, под палящими солнечными лучами. Его положили в походную фуру и он мало по малу оправился. Экспедиция к Аральскому морю, которой так страшился Шевченко, оказалась далеко не такой тяжелой, как он предполагал. Начать с того, что начальник экспедиции, добрейший и благороднейший А. И. Бутаков относился к нему в высшей степени сердечно, что благодаря его ходатайству Обручев разрешил Шевченко снимать виды в степи и берега Аральского моря. Офицеры, участвовавшие в экспедиции, следовали примеру своего начальника и наперерыв осыпали любезностями поэта, а один из них, штабс капитан Макшеев делил с ним хлеб-соль и радушно предложил ему для ночлега свою палатку. В таком отдаленном походе не могло быть и речи о строгом соблюдении дисциплины: Шевченко ходил в партикулярном платье и отпустил себе большую бороду, так что совершенно перестал походить на солдата.
В 1848 году — рассказывает Шевченко в своем дневнике — после трехмесячного плавания по Аральскому морю, мы возвратились в устье Сыр-Дарьи, где должны были провести зиму. У форта на острове Кос-Аралг, где занимали гарнизон уральские казаки, вышли мы на берег. Уральцы, увидав меня с широкою, как лопата бородою, тотчас смекнули, что я непременно мученник за веру. Донесли тотчас своему командиру, а тот, не будучи дурак, зазвал меня в камыши, да бац передо мною на колени. «Благословите, батюшка! Мы, говорит, уже все знаем». Я тоже не дурак, смекнул, да и хватил самым раскольническим благословением. Восхищенный есаул облобызал мою руку, а вечером задал нам такую пирушку, какая нам и во сне не грезилась.
Тотчас после прибытия из экспедиции в Оренбург Бутаков представил главному начальнику края рисованный Шевченко альбом видов и при этом распространился в таких лестных выражениях о художественных талантах Шевченко и о пользе, которую он принес экспедиции, что Обручев обещал ходатайствовать о производстве Шевченко в унтер-офицеры.
Этому обещанию можно было поверить, ибо чуть не половине Оренбурга было известно, что Шевченко пишет портрет жены начальника края М. П. Обручевой, конечно, не без ведома последнего.
Эти несколько месяцев жизни Шевченко в Оренбурге были отдыхом для него, как вдруг он был сослан на пустынный и бесплодный полуостров Мангишлак в Ново-Петровское укрепление.
О причинах обыска, произведенного у Шевченко и о его ссылке так рассказывает нам свидетель и очевидец всего происшедшего Ф. М. Лазаревский: у одного из приятелей Шевченко, оказавшего ему много услуг, была хорошенькая жена, за которою ухаживал смазливый прапорщик Оренбургского линейного баталиона. Весь город говорил о их связи, не догадывался о ней только муж, благороднейший человек, слепо доверявший своей жене.
Такое индиферентное отношение к чужому позору возмущало честную натуру Шевченко: ему казалось, что знать и молчать — значило в данном случае самому быть соучастником обмана. Тщетно друзья уговаривали его не мешаться в это дело, уверяя, что и сам муж не скажет ему спасибо, Шевченко тем не менее решил раскрыть глаза.
Живя неподалеку, он стал внимательно следить за влюбленными и увидевши однажды, что, пользуясь отсутствием мужа, прапорщик тайком прокрался к своей возлюбленной, Шевченко съездил на извощике за мужем и прямо привел его к дверям комнаты, где происходило свидание.
Произошла тяжелая семейная сцена, с виновною женою сделалась истерика, Шевченко с мужем выпроводил с позором растерявшегося гарнизонного дон жуана, а на другой день Обручев получил донос, что Шевченко ходит по городу в партикулярном платье и вопреки Высочайшему повелению пишет стихи и занимается рисованием.