В 1847 году т. е. за 10 лет до освобождения А. Н. Плещеева в Оренбург прибыл другой изгнанник гениальнейший хохлацкий поэт Тарас Григорьевич Шевченко, обвиненный в сочинении пасквиля и каррикатуры на одно высокопоставленное лицо и за прикосновенность к Киевскому Кирилло-Мефодиевскому братству.
Узнав, что Шевченко привезли в Оренбург, служивший в Оренбургской пограничной коммисии Ф. М. Лазаревский, тогда еще не знавший лично поэта, немедленно отправился к чиновнику особых поручений при военном губернаторе Обручеве полковнику Е. М. Матвееву с просьбою сделать все возможное для облегчения горькой участи поэта.
«Все что можно будет сделать, будет сделано» — отвечал бравый полковник, один из благороднейших людей в Оренбурге, всегда относившийся к судьбе, поэта с истинным участием.
От Матвеева Лазаревский прошел в казармы, куда поместили Шевченко Он застал поэта лежащим ничком в одном белье на нарах и углубленным в чтение библии. Проученный горьким опытом, недавно жестоко поплатившийся за свою доверчивость, Шевченко принял посетителя весьма сдержано, но звуки родной речи и непритворное участие, светившееся в глазах вошедшего, скоро рассеяли его подозрительность и он дал слово в тот же день посетить Лазаревского. С тех пор до самого перевода его в Орскую крепость, который последовал в том же июне, Шевченко был частым гостем в доме Лазаревского, где его встречали с восторгом земляки, сделавшиеся из почитателей его таланта искренними друзьями. Благодаря хлопотам этих лиц, нашедших путь к двум влиятельным лицам Орской крепости, пребывание поэта в этом захолустье было сноснее, чем можно было ожидать. Правда, юридически он был простой поднадзорный солдат, которого не только офицер, но любой фельдфебель мог отдуть по щекам, но на самом деле он находился в исключительном положении: офицеры обращались с ним, как товарищи, и если Шевченко тем не менее страдал нравственно, то это происходило главным образом от тоски по родине, мучительного сознания бесправности своего положения и тяготившего над ним запрещения писать и рисовать. Он избегал этого запрещения, писав украдкой или по ночам, когда все спали, но рисовать при такой обстановке, рискуя ежеминутно быть захваченным с поличным, было почти невозможно, не говоря уже о том, что у него не было при себе никаких принадлежностей для рисования. А между тем новый край, куда его забросила судьба, с его оригинальною физиономией и живописным населением представлял большой соблазн для художника и запрещение рисовать являлось большим лишением. Не будучи в состоянии выносить этого лишения, Шевченко, скоро по прибытии своем в Орскую крепость обращался к шефу жандармов о разрешении ему рисовать портреты и пейзажи — но просьба его, как и должно было ожидать, была оставлена без ответа.
В Орске поэт очень страдал и мучился:
И довелося зново мени
На старисть з виршамы ховатыс,
Мирежыть кныжечкы, спиваты
И плакаты у бурьяни
И тяжко плакать!..