— Ступай к чорту! — бросил он ему сквозь зубы и махнул рукой.
Вздрогнув от гневного тона начальника, старик попятился и начал топтаться на месте, не зная, что делать. Он не мог понять, чего еще можно от него требовать.
3
Светало. Сверху в скалах грохнул первый ружейный выстрел, но эхо его замерло внизу, по течению реки... стреляли в другом месте.
Кара Ибрагим прислушался. Сердце его колотилось сильно, как у юноши, поджидающего свою возлюбленную. Оно билось тревожно, нетерпеливо: дошли ли уже? И сумели ли забраться наверх, выше разбойников? Он не доверял своим людям, которых называл «олухами», но этот выстрел заставил его вздрогнуть, как перед великим, роковым событием.
Послышался новый выстрел, тупой, приглушенный. За ним второй, третий. Они доносились издали, словно там, наверху, за позицией разбойников, катились камни или шла рубка леса. Потом огонь затих, перенесся куда-то дальше, он был заглушен расстоянием, но показался ожесточеннее. Али чаушу удалось выполнить поручение: он пробрался к скалам и ударил разбойникам в тыл. Они отступили рано утром, как только увидели коварство неприятеля, отступили к пещерам, где сидели женщины и дети, к еще более неприступным утесам, в самое сердце грозного Машергидика.
Кара Ибрагим был доволен. План его удался. Он отдал приказ, и вся его банда начала карабкаться по крутым обрывам, перешла гребень горы и очутилась перед горящим конаком Синапа.
Село было пусто, только у конака двигались в дыму какие-то фигуры. По двору бегали, суетясь, испуганные люди; залп со стороны реки отрезвил их.
Кара Ибрагим смотрел, как горит дом разбойника, и переполнялся чувством признательности аллаху за то, что нечестивое гнездо уничтожено на радость падишаху и во имя дин-ислама. Клубы дыма росли, охватывали все здание, и Кара Ибрагим видел на большой галлерее женщину с двумя детьми на руках — может быть, она ждала помощи или проклинала тех, кто обрек ее на эту страшную участь... Кара Ибрагим упивался ее муками, хотя знал, что дочь Метексы ни в чем не виновна, — она была просто женщина и больше ничего... Но он не мог раздумывать, он знал, что надо мстить, и мстил. Наказание главному разбойнику должно было заставить дрогнуть и сдаться других, помельче. Поэтому кара должна быть жестокой, неслыханной... «Каждый человек есть чадо аллаха, — повторял он мысленно слова Синапа, — и имеет право на его милость и благоволение...» Ишь ты, какой ходжа выискался!.. Каждый человек... нет, не каждый! Между человеком и человеком есть разница. Тот не человек, кто поднял руку на дин-ислам и не признает чужой собственности. «Аллах, говорит, создал свободными птиц и реки, и травы, и только человек остался рабом человека». Глупости! Это тебе потому так кажется, что ты живешь в тесном ущелье, а начни-ка хорошенько осматриваться, так увидишь, что везде господствует сильный: человек подчиняется человеку, чтобы существовать, ибо ему нужен повелитель и судья...
Кара Ибрагим очнулся от этих мыслей, мучительность которых усиливалась засевшим в душе едва уловимым убеждением, что он неправ, а тот, упрямый разбойник, ближе к истине... До его слуха донеслись крики жандармов: