Он обвинял себя в том, что не загородил дороги со стороны Кушлей и дал возможность султанскому войску ударить ему в тыл и захватить позицию. В результате села попали в руки карателей, и это был конец синапову царству.
Люди смотрели вниз, на свои села, и ждали распоряжений Синапа. Они расположились огромным лагерем. Под дерюгами и навесами из листьев, у костров, над которыми варилась скромная пища, ютилось множество народа: женщин, детей и стариков, гудевших, как пчелиный улей; встревоженные, хмурые, они целиком были захвачены мыслью о своем доме.
— Эй, братья ахряне! — кричал Мустан байрактар. — Собирайтесь прощаться со знаменем, которое пять лет водило нас в огонь!
Все толпились вокруг огромного костра, желая видеть, что это будет за прощанье со знаменем на высоком древке, которое трепетало на легком ветру, как перед битвой. Мустан склонил его к буйным языкам пламени, они схватили его, как живые, оплели кругом и поглотили... Блестящий красный шелк задымился, свернулся складками и исчез в воздухе; догорало лишь древко, все еще дрожавшее в руках Мустана.
Все понурили головы.
— Синап! Синап! Атаман! На кого ты нас покидаешь? — кричала толпа.
Синап вскочил на коня и помчался к скалам, где его люди отбивали приступ султанских войск. Патроны были на исходе — он теперь только увидел всю свою беспомощность. Пушка продолжала монотонно бухать, и белые палаши жандармерии внизу, в ложбине, красноречиво говорили о том, что Синап уже не хозяин Чечи...
К нему подбежали:
— Атаман! Атаман! Твой конак горит!
Синап вздрогнул, словно внезапно пробужденный от сна. Он вспомнил, что третьего дня оставил свою жену и детей, убежденный, что к вечеру неприятель будет отброшен и он опять будет с ними... Но он не вернулся. Сердце его сжалось, как обгоревший листок, в глазах потемнело... они там, в пламени, и он не может помочь им... Да так ли это? В самом ли деле не может?