— Что?
— Что ты враг султана?
— Кто любит народ, тот не может не ненавидеть султана.
Она вздохнула. Синап впился взглядом в ее глаза, потом сказал:
— Эти дела, девушка, не по твоей части. О них есть кому думать.
Она вспомнила суровое лицо отца, грозившего убить ее, если она не выбросит из памяти Синапа, этого разбойника, которого Кара Ибрагим грозил поймать, как воробья, и отослать его голову паше. Она смутно понимала, что оттуда, с равнины, идет султанская сила, оттуда идут заптии[19], сборщики податей, курьеры, все нити власти, оплетающей своей паутиной все живое, той власти, перед которою богатеи благоговеют, а обездоленная райя трепещет. И что такое эта голая Чечь с чистыми, как слеза, родниками и обомшелыми камнями, где после зимних метелей едва пробиваются местами колосья тощей ржи и стебли низенькой, дрянной кукурузы?
В ночи отдавался лесной шум и глухой рев реки; горную тишь нарушало однообразное цоканье конских копыт. В расширенных, искрящихся глазах девушки отражалась тревога.
Она еще крепче прижалась к Синапу и чуть не плача вымолвила:
— Мехмед, что ж теперь будет?
— Дитя, дитя, — успокаивал он ее, — что может быть?