Метекса смекнул, что теперь как раз пришла минута сообщить печальную новость, и потому, опять отерев пот с лица, он произнес со вздохом:
— У меня на душе горе, Ибрагим-ага, и я о нем больше думаю, чем о беде султана! Я слышу про Синапа, что он появляется то там, то сям; а никто не знает, что бунтовщик здесь и что ночью он побывал в нашем селе.
— Что такое? — чуть не заорал Кара Ибрагим.
— Да, был, Ибрагим-ага, был, чтоб ему от хвори девять лет не шевелиться, — в мой дом забрался... чтобы украсть!
— Украсть? Что украсть?
— Дочь мою Гюлу! Ведь он был у меня батраком... видел ее, она ему понравилась. И этой ночью он украл ее. Вот мое горе, Ибрагим-ага; и ты согласишься, что горе не малое...
Кара Ибрагим погладил свою реденькую бородку, уже начавшую седеть, и произнес очень мягким тоном, чтобы не выдать себя перед Дели Софтой:
— Бедное дитя! Пропадет у разбойника во младости лет.
Дели Софта тоже изумился:
— Гляди, что творится! Что ж ты предпримешь теперь, Метекса?..