Малорослый, со смуглым сухощавым лицом, с лисьими глазками, с тонкими обвислыми усами, он имел вид озабоченный и усталый. Он не был так страшен, как его представлял народ, не было в нем ни важности, ни грубости. Напротив, он был застенчив, как женщина, людям в глаза смотрел как-то несмело. Однако он был очень ловок и в седле держался, как настоящий джигит.
Кара Ибрагим представился ему. Представились и другие видные люди села.
— Как у вас, тихо? — спросил высокопоставленный гость, слезая с коня; в голосе его слышалось высокомерие, смешанное с равнодушием.
— Слава аллаху, — сказал Кара Ибрагим. — Покуда не было никаких неприятностей.
Пошли пешком. Рядом с широкоплечим, высоким, как сосна, Кара Ибрагимом Кара Феиз напоминал юношу, еще не знающего житейских тревог. Только постоянная горькая усмешка выдавала его тяжелый жизненный опыт.
— Как дорога впереди, свободна? — коротко спросил он усталым голосом.
Кара Ибрагим помолчал. Вопрос был естественный, но ответ казался трудным. Он знал хорошо, что путь был не свободен; но как сказать ему о Синапе, который, как говорили злые языки, слыл большим другом Кара Феиза...
— Путь свободен, отчего ж ему не быть свободным... Только есть тут у нас беда одна, сущая золотуха...
Кара Феиз посмотрел на него с недоумением, а Кара Ибрагим продолжал:
— Мехмед Синап... бушует там, в дикой Чечи...