— Здесь, — сказал он, — здесь!
Фальк не испытал ничего, кроме того, что обычно испытывают в присутствии покойника, и поэтому не мог найти подходящих слов и ограничился тем, что пожал отцу руку, на что тот сказал: «Благодарю! Благодарю», и прошел в соседнюю комнату.
Фальк остался один; сперва он услышал оживленное перешептывание за дверью, за которой исчез Струвэ; потом настала тишина; но потом из другого конца комнаты сквозь тонкую дощатую перегородку донеслось бормотание; он лишь отчасти разбирал слова, но голоса показались ему знакомыми. Сперва послышался резкий дискант, очень быстро говоривший длинные фразы:
— Бабебибобубибебо — Бабебибобубибебо — Бабебибобубебо.
На это отвечал гневный мужской голос под аккомпанемент рубанка: «Хвитчо-хитчо, хвитч-хвитч, хвитч-хвитч».
А потом протяжное, приближающееся: «Мум-мум-мум-мум. Мум-мум-мум-мум». После чего рубанок опять начинал выплевывать и чихать свое «хвит-хвит». И потом бурей: «Бабили-бебили-бибили-бобели-бубили-бибили-бебили-бе!»
Фальку казалось, что он понимает, о чём идет спор, и по некоторым оттенкам он понял, что маленький покойник привлечен к делу.
А потом опять начался оживленный топот за дверью Струвэ, прерванный рыданием; наконец, открылась дверь, и Струвэ вышел, ведя под руку прачку, одетую в черное, с красными глазами. Струвэ представил ее с сознанием собственного достоинства, свойственного отцу семейства:
— Моя жена; господин Фальк, мой старый друг!
Фальк пожал руку, жесткую, как валек, и был получил в ответ улыбку, кислую, как пикули. Он постарался на скорую руку выточить фразу, в которой встречалось «сударыня» и «горе»; это ему относительно удалось, за что Струвэ наградил его объятием.