Госпожа Струвэ, хотевшая принять участие в разговоре, стала чистить спину мужа и сказала:
— Ужасно, как ты всегда измажешься, Христиан! Всегда у тебя спина в пыли. Не находите ли вы, господин Фальк, что муж мой выглядит, как поросенок?
Этот любезный вопрос Фальк мог оставить без ответа, потому что за спиной матери теперь показались две рыжих головы и оскалили зубы на гостя. Мать взяла их нежно за волосы и сказала:
— Видали ли вы таких уродливых мальчишек, господин Фальк? Не правда ли, они похожи на лисят?
Это так совпадало с действительным положением вещей, что Фальк почувствовал живейшую необходимость отрицать этот факт.
Открылась дверь из сеней, и вошли два господина. Один был широкоплечий человек лет тридцати, с четырехугольной головой, передняя сторона которой должна была изображать лицо; кожа имела вид полусгнившей сваи, в которой черви прорыли свои лабиринты; рот был широкий и всегда несколько открытый, при чём всегда виднелись четыре хорошо отточенных клыка; когда он улыбался, лицо его расщеплялось на две части, и можно было видеть до четвертого коренного зуба; ни единого волоса не росло на бесплодной почве; нос был так плохо приделан, что можно было видеть довольно глубоко внутрь; на верхней части черепа росло что-то, напоминавшее кокосовую циновку.
Струвэ, обладавший способностью титуловать окружающих, представил кандидата Борта в качестве доктора Борта. Тот не изъявил никаких знаков удовольствия или неудовольствия, протянул рукав своего пальто своему спутнику, который тотчас же стянул с него пальто и повесил его на петлю входной двери, при чём госпожа Струвэ заметила, что этот старый дом так плох, что в нём нет даже вешалки.
Снимавший пальто был представлен в качестве господина Леви. Это был длинный юноша; казалось, что череп его образовался путем развития носовых костей в обратную сторону, а туловище, достигавшее до коленных чашек, казалось, было вытянуто из головы щипцами, как тянут стальную проволоку; плечи спускались, как желоба с крыши, боков не было и следа, ноги были стоптаны, как старая обувь, и стремились врозь, как у рабочего, носившего большие тяжести или простоявшего большую часть своей жизни, — словом это был во всём тип раба.
Кандидат остановился в дверях; он снял перчатки, поставил палку, высморкался, опять спрятал платок, не обращая никакого внимания на неоднократные попытки Струвэ представить его. Ему казалось, что он еще в сенях; но теперь он шаркнул ногой, взял свою шляпу и шагнул в калитку.
— Добрый день, Женни! Как дела? — сказал он и схватил руку госпожи Струвэ с важностью, как будто, дело шло об её жизни. Потом он незаметно кивнул Фальку с гримасой собаки, увидавшей на своем дворе чужую собаку.