Этот господин Леви следовал по пятам за кандидатом, ловил его улыбку, аплодировал его остротам и преклонялся перед его превосходством.
Госпожа Струвэ откупорила бутылку рейнвейна и подала ее. Струвэ взял свой стакан и приветствовал гостей. Кандидат разверз свой зев, вылил содержимое стакана на свой язык, свернувшийся желобом, оскалился, как будто ему приходилось принимать лекарство, и глотнул.
— Вино очень кислое и плохое, — сказала госпожа Струвэ, — может быть, вы хотите стакан грогу, Генрик?
— Да, вино очень плохое, — согласился кандидат и получил нераздельное сочувствие Леви.
Подали пунш. Лицо Борта просветлело; он оглянулся в поисках стула; тотчас же Леви подал ему стул.
Общество уселось вокруг стола. Левкои пахли сильно, и их запах мешался с запахом вина; свечи отражались в стаканах; разговор оживился, и вскоре столб дыма поднялся с места кандидата. Госпожа Струвэ кинула беспокойный взгляд к окошку, где лежал и спал младенец; но никто не видел этого взгляда.
Тут раздался стук экипажа с улицы. Все поднялись, кроме доктора. Струвэ кашлянул и сказал тихим голосом, как бы собираясь сказать что-то неприятное:
— Не пора ли ехать?
Жена его подошла к гробику, склонилась над ним и зарыдала; когда она поднялась, она увидела мужа с крышкой и заплакала еще громче.
— Ну, ну, успокойся, — сказал Струвэ и поспешил закрыть крышку, как бы желая скрыть что-то. Борт вылил стакан пунша в свой желоб и имел вид зевающей лошади. Господин Леви помогал Струвэ привинтить крышку, что он делал с такой ловкостью, как будто упаковывал тюк товара.