— Есть у вас имя, сударь? Нет! Отличились ли вы чем-нибудь? Нет!
— Академия похвалила эти стихи.
— Какая академия? Академия наук! Та, что издает все эти кремневые штуки?
— Кремневые штуки?
— Да! Вы ведь знаете академию наук! Внизу, у музея, около залива. Ну, вот!
— Нет, господин Смит, швабская академия, на бирже…
— Ах, это та, что со стеариновыми свечами! Всё равно! Никто не знает, на что она нужна! Нет, имя надо иметь, милостивый государь, имя как Тегнер, как Орэншлегель, как… да! Наша страна имеет многих великих поэтов, имена которых как раз не приходят мне в голову; но надо иметь имя! Господин Фальк? Гм! Кто знает господина Фалька? Я, по меньшей мере, не знаю, а я знаю многих великих поэтов. Я сказал на этих днях другу моему Ибсену: «Послушай, Ибсен — я говорю ему ты — послушай, Ибсен, напиши что-нибудь для моего журнала; я заплачу, сколько хочешь!» Он написал, я заплатил — но я получил обратно свои деньги.
Уничтоженный молодой человек охотнее бы всего спрятался в щели пола, услыхав, что стоит перед человеком, который с Ибсеном на ты. Он хотел взять обратно свою рукопись и уйти, как только что сделал другой, подальше, к какой-нибудь большой реке. Смят заметил это.
— Да! Вы можете писать по-шведски, это я вам верю, сударь. Вы знаете нашу литературу лучше, чем я. Ну, ладно! У меня идея. Я слыхал, что в былые времена были прекрасные, великие духовные писатели, при Густаве, сыне Эрика, и его дочери Христине, не так ли?
— При Густаве Адольфе?