— Ну, так послушайте, вы ведь знаете шведскую историю! Посмотрите-ка там на этажерке! Там лежит клише, деревяшка! Правее! Так; можете вы мне сказать, кто эта дама? Говорят, какая-то королева!
Фальк, не разбиравший раньше ничего, кроме черной деревяшки, заметил, наконец, черты человеческого лица и объявил, что он думает, что это Ульрика Элеонора.
— Ну, не говорил ли я? Хи-хи-хи! Деревяшка эта сходила за королеву Елисавету английскую и была напечатана в американской народной книжке, и теперь я дешево купил ее с кучей других. Я пущу его за Элеонору Ульрику в моей народной библиотеке. Хороший у нас народец, он так славно раскупает мои книжки. Хотите написать текст, сударь?
Тонко развитая совесть не могла найти ничего нечестного, хотя он и чувствовал что-то неприятное.
— Ну! Так напишем маленькую записку! Так!
И опять писали!
Так как Фальк считал аудиенцию оконченной, он сделал вид, что хочет получить обратно свою рукопись, на которой Смит сидел всё время. Но тот не хотел выпустить ее из своих рук; он прочтет ее, но для этого нужно время.
— Вы разумный человек, сударь, и знаете, чего стоит время. Сейчас здесь был молодой человек, тоже со стихами, с большой вещью в стихах, которой я не мог воспользоваться. Я предложил ему то же, что вам, сударь; знаете ли вы, что он сказал? Он попросил меня сделать нечто такое, о чём я не могу рассказать. Да! вот что он сказал и убежал. Он не долго проживет, этот человек. Прощайте, прошейте! Достаньте себе Гакома Снегеля! Прощайте!
Смит указал чубуком на дверь, и Фальк удалился.
Шаги его были не легки. Деревяшка была тяжела и оттягивала его к земле и задерживала; она тянула его к земле. Он подумал о бледном молодом человеке с рукописью, осмелившемся сказать нечто такое Смиту, и возгордился. Но потом всплыло воспоминание о старых отцовских советах, и тут выскочила старая ложь, что всякая работа одинаково почтенна, и еще больше усилила его гордость; его ум был пойман, и он пошел домой, чтобы написать сорок восемь столбцов об Ульрике Элеоноре.