Элеонора. В священном писании!
Вениамин. Правда? Там так и сказано?
Элеонора. Какое же ты невежественное, оставленное без присмотра дитя! Если б я могла воспитать тебя!
Вениамин. Малютка!
Элеонора. Всё же в тебе нет ничего дурного! У тебя скорее вид доброго… Как зовут твоего учителя латинского языка?
Вениамин. Лектор Альгрен!
Элеонора встает. Я это запомню… Ах, моему отцу теперь очень тяжело! Они злы на него. Стоит неподвижно, будто прислушивается. Слышишь, как ноет в телефонных проволоках?.. это жестокие слова, которых нежная, ярко-красная медь не может перенести… и едва люди начинают клеветать друг на друга в телефон, медные струны плачут и жалуются… ожесточенно — и всякое слово заносится в книгу… и со окончанием веков придет расчет!
Вениамин. Как ты строга!
Элеонора. Не я, не я! Я не посмела бы! Я-то, я?!
Она идет к камину и открывает отдушину; достает несколько разорванных лоскутков белой почтовой бумаги.