В поклонах его есть что-то особенное: застенчивое и трогательное. Он так сгибается, точно хочет казаться меньше, точно ему неловко за свою величину и силу.
Я беру крест.
— Спасибо, о. Вениамин. Большое вам спасибо.
— А вот еще мое рукоделие. Отдайте кому-нибудь из своих знакомых.
И он достает из-под аналоя прекрасно выточенные вилки и столовые ложки.
— Очень много, о. Вениамин. Зачем же столько… Но он не слушает и торопливо завертывает их в бумагу, точно боясь, что я могу отказаться.
О. Вениамин собирается угощать нас чаем. Но о. Иван решительно протестует.
— И ты устал, о. Вениамин, — говорит он, — и нам отдохнуть надо, — нет, теперь уж пойдем до места.
О. Вениамин огорчается немножко, но потом решает, что действительно, так будет лучше. И мы прощаемся.
— Относительно снимания и вообще всего, — говорит он на прощание, — делайте так, как вам нужно… Как хочется, так и делайте.