— Ничего, сойдем хорошо. Ты ведь с горы тоже проводишь?
— Конечно, провожу.
— Ну, вот вдвоем и спустим их.
— Нам надо еще к о. Вениамину зайти, — говорю я, — во-первых, попрощаться, а потом я крест да ложечки у него оставил.
— Это по пути, — прервал свое молчание о. Исаакий, — мы захватим его с собой — проводим вас до крутого спуска. А о. Сергий пойдет дальше.
Торопимся кончить чай, чтобы поскорей идти. Вещи почти все уложены, осталось только нужное для чая — наша посуда, чайник, ложки, ножи…
Пока о. Исаакий и о. Сергий надевают сапоги «в дорогу», о. Иван аккуратно укладывает все в свою сумку, прилаживает ее на спину, приносит мне палку с острым концом. И, наконец, все мы готовы и двигаемся в путь.
Последний раз смотрю я на поляну, и сейчас она стоит перед моими глазами именно такой, как запомнил я ее в ту минуту, перед нашим уходом: и келья с низкой крышей, и грядка высокого гороха, и смешная, маленькая летняя кухня, и кривое окошечко из той комнаты, где я спал, и высокая трава в конце неразделанной части поляны, и темная, почти черная опушка леса, и корявое, обожженное молнией дерево, и прозрачная даль снежных гор…
Входим в лес. Поляны больше не видно. Но шум пихт все тот же, и влажные нити мха висят все так же, как и на опушке. Этот лес — неразрывная часть какой-то невидимой большой кельи и как бы далеко мы ни ушли, все время будет казаться, что вот сейчас, за этими деревьями, откроется поляна с грядкой высокого гороха и кельей о. Сергия.
О. Сергий идет впереди меня, худенький, с мочальными волосами. Спина его согнута. Ноги тяжело переступают в непомерно больших сапогах. Сзади меня о. Исаакий. А всех впереди — сильный, широкоплечий о. Иван.