За большим столом, свесив голову и почти свалившись под лавку, спал, видимо, совершенно пьяный старик. Собака взобралась передними лапами на стол и ела около него обгрызки хлеба. Тут же, не обращая никакого внимания на собаку, сидел монах с листом белой бумаги и карандашом в руках и в страшном возбуждении говорил какому-то человеку, тоже пьяному, стоявшему посреди комнаты в растерзанном виде, без пояса, босиком.
— Ворожи! Ворожи!.. Говорю, уйди… говорю тебе, уйди!.. Анафема! Анафема!..
И монах при этих бессвязных словах благословлял пьяного широким крестом.
— Знаешь ли ты, что пишешь-то, — тянулся к нему пьяный, — я больше твоего понимаю. Пустынник. Пьяница!
Монах вскочил. И, потрясая в воздухе измятой бумагой, закричал еще возбужденней:
— Ана-фе-ма!.. Ана-фе-ма!.. Пьяный обратился к нам:
— Вы простите нас… Выпили… Мы вас не побеспокоим…
Пьяный придвинулся ко мне совсем близко и в упор вглядывался в меня странными, немигающими глазами.
— Какой же я вам судья? Пожалуйста, не беспокойтесь. Я вас нисколько не осуждаю.
— Вот благодарю! Сразу господина видно!.. А ты ерунда!.. Пустынник… Какой ты пустынник!