Монах подбежал ко мне. В одной руке у него трепалась бумага, другой он судорожно крестил воздух и, нелепо гримасничая, приговаривал:
— Анафема! Анафема! Анафема!.. Повернулся и бросился на улицу. Я посмотрел на о. Ивана. Он стоял бледный, как полотно.
С улицы доносился крик монаха:
— Ворожи! Ворожи!.. Анафема!.. Уйди!.. Уйди! Безобразная ругань и еще чьи-то голоса.
— Этакое искушение… Спаси Господи, — со слезами в голосе сказал о. Иван.
Я чувствовал, что о. Ивану до боли обидно, что я начинаю свое знакомство с пустынниками такой страшной сценой. Я сказал:
— Не надо так расстраиваться, о. Иван; ведь он — душевнобольной.
О. Иван посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.
— Я не сужу его… Я знаю, что он больной… Да многие ли поверят этому? Скажут — пьяный! А называется «пустынником». Может быть, и все они такие же. А как нам быть? Мы и убеждали его и просили. С ним ведь проходит это, — тогда он все понимает… Доказывали ему, что нельзя с такой болезнью в пустыне жить. Нет! Не слушается…
На улице послышались шум, возня, крики. И через несколько минут к нам вбежал тот же монах, еще какие-то люди и стражник.