— Господи, пощади создание Свое… Монах колеблется в темноте, делается тусклым, бессильным, расплывается в серой мгле, и я больше не вижу его.
Хочу приподнять руку, чтобы зажечь свечу, и не могу. Оглядываю келью. Вижу в окно крупные, чистые звезды, почти в полной темноте бледный контур аналоя и большую икону в углу.
Страх не проходит. Смотрю на запертую дверь и все жду, мучительно жду чего-то…
И вот отворяется дверь, и что-то маленькое, бледное, неясное в темноте входит в комнату…
Я всматриваюсь до холодных слез на глазах и начинаю различать около двери какое-то подобие ребенка. Мало-помалу вся его фигура отчетливо, точно освещенная изнутри, вырисовывается на черном фоне… Да, это ребенок. Без одежды. На хилых изогнутых ножках. Но лицо старое, обвислое, гадкое и страшное.
Стоит, не шевелится, и только круглые, неподвижные глаза смотрят на меня в упор.
И опять я напрягаю все силы, чтобы оттолкнуть его прочь от себя. Еще одно мгновение. Он шевельнется. Скажет слово. И я потеряю власть над своим рассудком. Закричу дико, как кричит чей-то голос в лесу, и брошусь вон из кельи.
И опять так же неожиданно и отчетливо о. Никифор произносит:
— Помози, Господи…
Я лежу в страшном изнеможении. Исчез ребенок. Исчез страх. Я так устал, что вообще, кажется, не способен ни на какое чувство.