Последние слова о. Никифора и фраза его: «они идут»… почему-то особенно врезались в мое сознание.
Я стал укладываться спать. Пошел запер дверь. Отворил окно. Прочел надпись карандашом над койкой: «кто азм! Господи?»… Поправил восковую свечу. И во всех своих движениях чувствовал странную машинальность. Как будто бы это делал кто-то другой, а я думал об о. Никифоре.
Лег на узкую койку из двух досок. Потушил огонь…
Слова: «они идут», засевшие в мой мозг, мало-помалу начали вызывать сначала неясное, а потом все более и более определенное чувство страха.
Я стал прислушиваться.
И вдруг почувствовал, как от меня в темноту, за стены кельи, протягиваются какия-то невидимые нити, и по ним передается мне что-то до ужаса безобразное, невыносимо страшное, что двигается к моей келье, и от чего нельзя ни уйти, ни спастись…
Я лежал, не двигаясь. Не в силах был поднять руку, чтобы зажечь свечу.
Из оврага, припав к земле, крадется к моей келье тот сумасшедший монах, которого мы встретили в духане. Я не вижу его глазами, — «галлюцинации» не было, но было какое-то особенное ощущение, представляющее все с подробностями не менее реальными, чем зрительные образы.
У монаха почти такое же лицо, как и у того, которого я видел. Но это не человек. Все человеческое отпало, и осталось какое-то непередаваемое, отвратительное уродство. Отчетливо мелькнуло в моем мозгу: это бес сумасшествия… В это время далеко в лесу закричал филин: у-гу!.. у-гу-гу!.. Монах почему-то совсем припал к земле и остановился. Опять стало тихо. И монах медленно стал придвигаться к келье. Он недалеко. Почти на краю поляны. Если он доползет до кельи и постучит в дверь, — я сойду с ума от ужаса и буду кричать: уйди… уйди… ворожи… анафема… Я стискиваю рукой койку и делаю страшное усилие, чтобы не дать монаху двигаться дальше. Я чувствую, что это почему-то в моей власти.
Явственно слышу голос о. Никифора: