Селлбридж, 1720

— Кэд, — Невозможно выразить, сколь вы добры, и я никогда больше не буду ссориться с вами, если только смогу удержаться, но, с вашего позволения, должна все же заметить, что это вам, а не мне, так трудно угодить, хоть вы и жалуетесь на меня. Мне казалось, что мое последнее письмо было достаточно неясным и сдержанным. Во всяком случае, я старалась написать его на манер ваших, хотя мне было бы гораздо легче написать по-другому. Я не настолько безрассудна, чтобы ожидать, что вы сдержите свое слово с точностью до одного дня, но шесть или семь дней — это уже немалая разница. Почему тревога о состоянии здоровья Молькин помешала вам написать мне? Напротив, тем скорее вам следовало написать, чтобы утешить меня. Теперь ей уже лучше, но она очень слаба. Хотя видевшие меня ничего не сказали вам о моей болезни, верьте слову, в течение двадцати четырех часов я была так плоха, как это только возможно, оставаясь притом в живых. Вы несправедливы ко мне, когда говорите, что я будто бы не считаю ваши ответы на мои вопросы удовлетворительными. Я сказала лишь, что задала эти вопросы, поскольку вы сами о том просили, однако это не такие ответы, какие могли бы удовлетворить меня. Да и можно ли получить на них ответ, притом заочно, коль скоро Сомнус[1201] мне не друг? У нас было ужасно много грома и молний; как вы думаете, где я хотела тогда находиться? И разве это единственный случай, когда я этого хотела, с тех пор, как вас узнала? Жаль, что моя ревность помехой тому, чтобы вы продолжали писать любовные письма; ведь мне необходимо иногда выказать гнев. Ах, если бы мой гнев помог мне сейчас, сию минуту добиться того, чего я хочу, как это бывало, и, надеюсь, еще будет. Разве неверная дата в письме — единственный признак того, что я влюблена? Умоляю вас, скажите мне, неужели у вас не было желания пойти туда, куда привела бы вас дорога, поворачивающая налево? Я чрезвычайно рада была услышать от вас, что вы рассердились: никогда прежде вы мне такого не говорили, и мне очень хотелось бы увидеть вас в таком состоянии. Я сейчас настолько счастлива, насколько могу быть, не видя — — — — Кэда. Прошу вас и впредь доставлять счастье вашей Скинейдж.

Свифт — мисс Эстер Ваномри

12 августа 1720

По возвращении привратника, с которым я отослал мое последнее письмо, я стал сомневаться, получите ли вы его, поскольку мошенник был пьян; однако ваш ответ рассеял мою тревогу. Мне, как я вижу, не следует писать Молькин и в то же время не следует не писать ей. Вы напоминаете мне этим лорда Пемброка, который, бывало, не уходил и не оставался. Глассхил говорит, что собирается навестить вас, когда поедет в свою усадьбу, и хочет взять меня с собой. Оказывается, у вас в последние два-три дня были гости; надеюсь, что хоть сколько-нибудь занимательные, по крайней мере для бедняжки Молькин. Отчего это письма Кэда кажутся вам такими уж мудреными? А вот о письмах — я бы этого не сказал, смею вас уверить.

Меня огорчает, что из-за скверной погоды вы не имеете никакого удовольствия от жизни в деревне, а ведь прогулки, я убежден, пошли бы очень на пользу и вам, и Молькин. Вы, я полагаю, вернетесь оттуда ужасно ученой, замечательной сиделкой, превосходной хозяйкой и завзятым питухом кофея.

В ответ на мои вопросы меня уверили, что ни в одной из ваших тамошних рощ не найти букового дерева, на котором можно было бы вырезать заветное имя, или журчащего ручейка — услады влюбленных, — в который можно было бы бросить монетку, а только большая река, которая никогда не лепечет, а лишь ревет по временам, точь-в-точь, как губернатор, когда он изволит гневаться. Городишко, в котором мы сейчас находимся, уныл до чрезвычайности, здесь не сыскать ни одного хоть сколько-нибудь стоящего человека, и Кэд говорит, что это уже ему порядком прискучило и что он предпочел бы пить кофе на самой неприютной горе в Уэльсе, нежели быть королем здесь.

Как избежать мирского ига?

Пусть вместо города гора,

А вместо куропаток фига,