— Да этих Тарасевичей?
— О, я давно с ними знаком. Их старший сын Петя — мой товарищ…
— Какие-то вчерашние сны рассказываешь ты мне, — ворчливо замечает Давид, занятый собственными думами, и низко опускает голову.
— Совсем не сны… Честное слово, правда… Я еще, если хотите, могу вам рассказать самое страшное…
И подгоняемый желанием поделиться тайной, я излагаю происшедший со мной случай наиподробнейшим образом, вплоть до сцены с квартальным надзирателем.
За идем ан все время слушал меня безучастно, но когда я дохожу до места, где квартальный говорит о тяжелом ранении и о том, что Николая свезли в больницу, — он быстро выпрямляется, заглядывает мне прямо в глаза, укоризненно качает головой, щелкает языком и вообще наводит панику.
— Несчастный, что ты наделал?.. Ведь это может вызвать второй погром!..
— А зачем он приказывал своим булочникам участвовать в погроме… Ведь я же все это видел, — возражаю я.
— Так-то оно так, но, знаешь, что я скажу? Тебе придется исчезнуть и не показываться им на глаза: поймают тебя булочники, и попрощайся с жизнью. Будь осторожен.
— Да я никогда по Тираепольской ходить не буду.