— Еще в прошлом году, — рассказывает мне старик, — бывший исправник предписал мне покинуть Ялту, но за меня заступились старожилы. Мне удалось доказать, что я сорок лет живу здесь, что мой отец — николаевский солдат пользовался всеми правами и что, наконец, я сам занимаюсь честным трудом и никому зла не причиняю. Но теперь действует новый исправник — и ни мои просьбы, ни слезы женщин и детей не помогают… и мы, как собаки, выброшены на улицу…
— Хорошо, — перебиваю я старика. — Сделаю. Но надо, чтобы вы сейчас поехали.
Еврей крепко пожимает мне руку, и в его черных глазах накипают слезы.
5. Последний пассажир
Лошади с трудом тащат вверх полностью нагруженную коляску. Сижу на козлаж рядом с Захаром и боюсь за целость рессор. Экипаж набит мелисами, чемоданами, всяческим хламом, а сверху всего — старик Черняховский с женой, его дочь с крохотным младенцем на руках и ее муж — тощий, длинноногий человек с застывшей скорбью в карих глазах.
Знаю, достанется мне от Миши за своеволие, но я не могу отказать, когда старики плачут…
Меня мучает желание спрыгнуть с козел и уйти, куда глаза глядят. Не хочу быть примазанным к Окуневу и участвовать в его обогащении. И вообще, надоел мне Крым!
В восемь часов вечера, за полчаса до отхода поезда, мы подъезжаем к вокзалу. И.первый человек, кого я вижу, — это Миша.
При виде «пассажиров» у Миши глаза становятся круглыми, а лицо вытягивается.
— Что это значит? — грозно спрашивает он.