А Рустам — ни звука. За него говорят кандалы мелким перезвоном и кричит его сын.
В наступившей тишине слышны свист розг и порывистое дыхание лежащего на скамье Рустама. Его седая борода, свисая, достигает земли.
Не могу этого видеть. Прячусь в конторе, но здесь слышны свист прутьев и хрипы старика Рустама.
По окончании экзекуции смотритель, входит в канцелярию. Он очень возбужден. В выпуклых и влажных глазах светится радость, а на бескровных губах играет улыбка. Маленькую черную бородку с кончиком, загнутым в виде запятой, он держит в пальцах и, пританцовывая, шагает взад и вперед по конторе.
Гляжу на него с чувством острой ненависти. Омерзение вызывает во мне каждое движение, каждый жест этого полусумасшедшего человека.
— Видал историю?.. А? — бросает он, не переставая шагать.
Молчу.
Делаю вид, что очень занят, и бессознательно перелистываю инвентарную книгу.
— Азиаты проклятые… Вот уж действительно басурмане… Десять лет продолжают бунтовать против нас… Не признают, дикари, царской власти…
Кастецкий останавливается перед письменным столом и, обдавая меня похмельным перегаром, продолжает: