Обширная веранда княжеского дворца превращена в большую ковровую залу восточного характера. Две глухие стены украшены чудесными персидскими коврами, кривыми саблями с золотыми рукоятками, осыпанными жемчугом и рубинами. Тут же висят старинные пистолеты, ружья и длинные, бисером обшитые чубуки древних кальянов. Дорогие ковры, привезенные из Геок-Тепе, из далекого Тавриза, из дворцов ханов древней Бухары и Хивы, распластаны по деревянному настилу веранды.
Солнечные лучи, играя тополями, бросают на- пол ажурное плетение ветвей и подвижные золотые блики. За длинными, узкими и низенькими столиками, покрытыми узорными бархатными скатертями, сидят, поджавши ноги, слуги князя.
Сам он, в тюбетейке, съехавшей на затылок, и с засученными рукавами халата, сидит в центре. Вокруг него возвышаются горки набросанных пестрых шелковых валиков, мягких и легких.
В глиняных узкошейных кувшинах играет вино. Пьют из высоких хрустальных бокалов. Князь поминутно припадает губами к своему фужеру, наполненному шампанским.
— Эй, други!.. Пейте, не робейте!.. — выкрикивает князь на таджикском языке.
И «сарты», как называет князь узбеков, охотно опоражнивают бокалы.
Они — единственные во всей Средней Азии мусульмане, пьющие вино.
Князь пьян и весел. Белым шелковым платком с золотой каймой он вытирает вспотевшее лицо.
— Эй, Харчи, кто этот маленький, черный? — обращается князь с вопросом к Харченко.
— Это наш новый библиотекарь, — отвечает Харченко.