Но Карл Карлович самым решительным образом запротестовал против этого и предложил запечатлеть в названии растения имя того, кто первый его открыл, как это делается иногда в ботанике, находя вполне справедливым наименовать кустик — Ephedra Natalis.
Полакомившись ягодами, путешественники отправились дальше. Вскоре на горизонте они ясно увидели группу деревьев и поспешили к ней. Каково же было их радостное изумление, когда они увидели, что это были хвойные деревья, очень похожие на ель, сосну и пихту, а одно их них очень напоминало кедр, имея в своих шишках орешки, вкус которых оказался ни чем не хуже настоящих кедровых! Находкой этого дерева вопрос о пище для них был отчасти уже решен. Оставалось только потрудиться над добыванием орехов, массовый запас которых давал хотя и скудное питание, но все же избавил бы их от голодной смерти.
— И все-таки удивительная история, — продолжал изумляться благодушный Карл Карлович, — нет ни одного настоящего цветкового растения! Неужели же их вовсе нет на Венере? Мой гербарий растений Венеры обогатился уже более, чем сотней видов, но тут все хвощи, плауны, хвойники и подобные им. Ведь этак, если дело и дальше пойдет так же, будет совсем похоже на каменноугольный период в истории Земли, когда и там преобладали подобные растения.
— А в самом деле! — подхватил мысль Карла Карловича Имеретинский. — Почему бы и не быть этому? Ведь Венера гораздо моложе Земли с точки зрения истории развития солнечной системы. Она еще не остыла настолько, как наша матушка-Земля. Вспомните полемику по вопросу, куда лететь лучше — на Марс или Венеру? Ведь многими приводились именно такого рода соображения, которым, по-видимому, и суждено сбыться. А если Венера моложе Земли, то очевидно и флора и фауна ее моложе наших. Каменноугольный период предшествовал на Земле современному богатству и разнообразию ее жизни. В таком случае, мы не только не встретим здесь человекоподобных существ, но даже и больших животных, так как в каменноугольный период большим развитием отличался, главным образом, класс насекомых.
— Ну и великолепно! — вскричал польщенный последним замечанием, Карл Карлович, — нам, следовательно, не придется сражаться с ихтиозаврами, мезозаврами, игуанодонтами, диплодонами и прочей нечистью.
— Только, знаешь что, Карл, — сказал ему на это Добровольский, — и надоешь же ты нам со своими банками и насекомыми!
— Неужели же ты отрицаешь значение энтомологии? — задорно возразил на это своему старому приятелю Флигенфенгер, и тут едва не произошла первая людская ссора на Венере, если бы не вмешалась вовремя Наташа, которой Карл Карлович беспрекословно повиновался.
Чем дальше шли наши путешественники, тем все приветливее и приветливее становился "негостеприимный" ландшафт планеты. Группы хвойных деревьев чередовались с лужайками, покрытыми ползучими плауновыми и хвойным кустарником. К ним начали присоединиться не только травянистые папоротники, но и настоящие древовидные. Догадка ученых все более и более подтверждалась. Но сомнения окончательно рассеялись, когда в одной группе хвойных и папоротниковых, Добровольский обнаружил на сыром месте настоящие сигиллярии, именно такие, какие и теперь сохранились на Земле в толще Донецких каменноугольных отложений. Издали эти деревья имели довольно странный вид: точно гигантские метлы или ламповые щетки стояли они, обратив свои игольчатые верхушки к небу, достигая высоты 20–25 метров.
— Почему, Борис Геннадиевич, этим деревьям дано такое странное название — сигиллярии? — спросила Наташа.
