На утро объявили по городу нежданную, неслыханную радость. Каждому жителю, до малого младенца, начальник дает по восьмушке кирпича и четыре куска сахару. Старухи попросили табаку. Авилов выдал полпуда и велел растеребить и раздать по листу. Это было повторение подвигов Митьки Реброва в начале революции. Колымская политика, как видно, допускала один только путь. Купцы ожидали совсем не того. И на утро, после раздачи, на квартиру к Макарьеву явилась партия торгующих людей и, правда, не с улицы в окошко, но все-таки скопом, и в формах вечевых стали просить:
— Отец, челяди дал, теперь и нам дай!
— Берите, — согласился Авилов и отравил их к князу Алыму.
Горбоносый черкес-армянин был интендантом отряда, стал интендантом Колымского княжества. Купцы вначале возымели довольно безумную мысль: забрать у Авилова драгоценные товары просто так, за здорово живешь. Но князь Алым только пальцем помотал перед носом у рыжего Ковынина.
— Нэ так.
— Ну, в долг, — предложили купцы с такой же готовностью.
— Зачэм долг, — сказал интендант, — мэняй чего-нибудь.
— А что у нас есть, — наивно сказали купцы, — нету ничего!
— Какой ничего, шкура есть! Давай своя шкура за чай и табак!
Делю шло, разумеется, не о собственной купеческой шкуре, а о шкурах звериных, о блестящей, расцвеченной, драгоценной колымской пушнине.