А Аленка утихает и спрашивает странным ликующим тоном:
— А Викеша-то ушел? Али ты сам отпустил его?
— Да отпустил. Отпустит такой.
Викеша вспоминает свой неожиданный побег, пьяного отца, лежащего на лавке, и рука его крепко сжимает воображаемый нож.
«Напрасно оставил», — думает он жестко.
Апрельское солнце садится в багровой широкой заре. Сверкает на Чукочьей виске зеркальный и твердый хабур[52]. Собаки, почуяв жилье, расстилаются, как ветер. Невысокий подъем — и поселок. Выскакивают максолы, партизаны, девчонки и бабы. Ибо не только за максолами, бабы увязались за старшей дружиной и одна по одной забрались в партизанское гнездо. Даже старая Дарья гренадерша бросила смолистого мужа и приперла на Чукочью к Паке.
— А ребят на кого покинула? — сурово спросил Пака.
— Тут тоже ребята, — оправдывалась Дарья.
Действительно, из Пакиных детей дома осталось лишь трое, а двое уж были с максолами.
— А за теми присмотрит старик, — успокаивала Дарья.