Потом она стала расспрашивать про журнал и про испорченную страницу. Тут Владик сразу замолчал, словно воды в рот набрал. Хмуро, исподлобья он поглядывал на Киру Петровну, не отвечая на её расспросы. Да и что он ей мог сказать? Не может же он ей сказать, что это сделал его друг Петя Ерошин! Не может же он выдать товарища!
Кира Петровна долго беседовала с Владиком, долго допытывалась, где правда, но он упрямо отмалчивался. Наконец она поднялась:
— Имей в виду, Ваньков, подозрение падает на тебя.
— Пускай падает…
— Завтра на педсовете будет стоять вопрос о Краснодоне. И похоже, что ты не поедешь.
Владик поднял голову, хотел что-то сказать, по пересилил себя, стиснув зубы, и стал обводить пальцем вышитые на скатерти огромные шёлковые ромашки.
— А мне хочется, чтоб ты поехал, понимаешь! Не верю я, что ты способен на такую гадость, на всякие подчистки. Вот не верю, и всё! — Кира Петровна взяла Владика за руку. — И если ты завтра на педсовете докажешь, что ты тут ни при чём…
— Ты слышишь, Владик? — вмешалась мама. — Ведь это дело серьёзное.
Владик попрежнему молчал и всё быстрей и быстрей водил пальцем по ромашкам.
Кира Петровна взяла свою сумочку, достала беленький платочек — в комнате сразу тонко запахло сиренью, словно весной — и приложила его ко лбу.