Не по душе пришлись Суворову новые порядки в военном деле, и он, как человек прямой и открытый, не мог удержаться, чтобы не говорить об этом откровенно при всяком случае. Недоброжелатели его, конечно, поспешили этим воспользоваться и старались передавать императору слова Суворова в извращенном виде. Суворова не раз предупреждали о грозившей ему опасности, но он не мог изменить своих привычек и продолжал критиковать новые порядки.
— Матушка Екатерина тридцать лет терпела мои причуды, и я шалил под Рымником и под Варшавою, а для новых правил я уже стар стал, — говорил Суворов в тех случаях, когда ему указывали на неуместность его шуток.
Враги его, между тем, делали свое дело и, наконец, достигли своего: сначала Суворову было повелено сдать командование Екатеринославским корпусом Беклешеву, а затем он совершенно был удален со службы. Удар был слишком жесток, и нужно было иметь суворовскую силу воли, чтобы перенести его стойко. Необыкновенно трогательно было прощание фельдмаршала с своими чудо-богатырями. На Тульчинской площади был выстроен его любимый Фанагорийский полк. В блестящем фельдмаршальском мундире, увешанный орденами и знаками отличия, явился Суворов перед полком. „Прощайте, ребята, товарищи, чудо-богатыри!“ — сказал он солдатам. Сняв затем все ордена и положив их на барабан, он продолжал: „Оставляю здесь все, что я заслужил с вами. Молитесь Богу! Не пропадает молитва за Богом, а служба за царем! Мы еще увидимся; мы еще будем драться вместе! Суворов явится среди вас!“ Солдаты плакали, слушая своего предводителя. Герой подозвал к себе одного из них, обнял его, зарыдал и побежал на свою квартиру. Через час в простой тележке Суворов ехал в Москву...
Но недолго пришлось ему прожить и в Москве. Скоро ему был объявлен приказ удалиться в свое Коншанское имение, где он провел детские годы.
Вздрогнул старик, когда полицейский чиновник объявил ему об этом, но скоро оправился и спросил:
— Сколько времени дается мне на сборы?
— Четыре часа, — отвечал тот.
— Слишком много! Не только в деревню, но бить турок, поляков сбирался я в час!
Он взял под мышку небольшой ящик с бумагами, накинул на себя старый свой плащ, наскоро простился с домашними и сказал чиновнику: „Я готов!“ Вышли на крыльцо. Суворов смотрит — стоит дорожная карета. «Для чего мне карета? И во дворец царский я езжал в почтовой тележке!» — сказал он и воротился в комнаты. Пришлось переменить карету на тележку.