Героя обвиняли, между прочим, в том, что в Италии он имел при себе, вопреки устава, дежурного генерала. Но это было такое мелкое обвинение в сравнении с величайшими заслугами Александра Васильевича, что само по себе едва ли могло служить причиной столь явной и жестокой несправедливости к славному герою. Вернее всего, причина изменившихся отношений лежала в неровности и странности характера самого императора Павла Петровича.
Известие об опале и о том, что все приготовления к торжественной встрече отменены, как громом поразило Суворова. Обессиленный организм его не мог вынести этого потрясения, и герой окончательно слег, чтобы уже больше не вставать.
Тихо подвигался дормез, в котором на перинах везли в Петербург умирающего Суворова. Едва двигаясь, герой находил еще в себе силу, чтобы шутить: „Ох! Что-то устарел я!“ — говорил он слабеющим голосом.
Недалеко от Петербурга, в Стрельне, его ждали родные и знакомые. Сюда собралось много и посторонней публики, чтобы приветствовать славного полководца. Когда дормез остановился, собравшиеся с горечью увидели, что перед ними не больше, как тень того славного Суворова, при одном имени которого еще так недавно трепетала вся Европа. Слабым, едва слышным голосом отвечал Александр Васильевич на приветствия. Ему поднесли цветы и фрукты, затем стали поднимать детей для благословения. Все это до глубины души трогало и самого героя и окружающих.
Поздно вечером, 20 апреля, Суворов медленно, как бы тайно, въехал в Петербург. Незаметно дорожный дормез пробрался по улицам столицы до Коломны и остановился на Крюковом канале у дома Хвостова, родственника генералиссимуса. Так встретил Петербург того, кто подвигами своими прославил русское имя и в несколько раз возвеличил политическое значение России!
С трудом больного перенесли в комнаты. На другой день его ждало новое тяжелое испытание: от имени государя явился генерал Долгорукий и оставил записку, в которой говорилось, что генералиссимусу не приказано являться к государю. Это переполнило чашу страданий умирающего Суворова. С каждым днем он угасал все больше и больше. «Зачем не умер я там, в Италии», — не раз повторял он едва слышным голосом.
В начале мая болезнь приняла острый характер. Ни для кого не было уже тайной, что дни страдальца сочтены. Окружающие напомнили умирающему об исповеди и причастии, но он не хотел еще признавать, что расчеты с жизнью покончены, и согласился не сразу. В ночь на 6 мая началась агония и бред. Умирающий произносил несвязные слова: «Генуя... Сражение... Вперед!» К утру бред стих, и жизнь великого человека выражалась лишь хриплым дыханием.
В полдень 6 мая Суворова не стало...
Люди всех званий и состояний спешили к дому Хвостова, чтобы поклониться праху славного вождя русской армии. Спокойно и величаво смотрело лицо почившего. Собравшиеся отдать последний долг не могли удержаться от слез... Плакали даже старые инвалиды, участвовавшие в походах Суворова, — люди, видевшие не раз уже смерть лицом к лицу...