Но даже национал-каннибальские страницы «Ран Армении» имеют особый колорит, отличающий их от национал-каннибализма последующих лет. То, что, мы знаем о совместной работе Абовяна и Мирза-Шафи[12] над созданием тюркской литературы достаточно, чтобы предостеречь нас от приравнивания Абовяна к какому-нибудь национал-мессианисту Раффи[13] или национал-каннибалу Агароняну.
Это — птицы разных полетов!
Воистину, орлу случалось ниже кур спускаться, но курам до орла никогда не добраться.
Я выше говорил о природе русской ориентации, о социальных корнях этого явления, отметил уже все недемократическое, антидемократическое и политически недодуманное в этой позиции. Однако будет крайне несправедливо по отношению к памяти крупного демократа не принять в расчет того, что он был не только романист, но и очевидец описываемых им событий, он находился в этом потоке крестьянских переселений с места на место. Доля ответственности за русофильство ложится здесь на историческую реминисценцию, на ретроспективно отраженное воодушевление, охватившее мелкую буржуазию.
Таковы идейные срывы романа, те изъяны, которые сужают значение изумительного литературного памятника, таковы те грани, которые отделяют нас от Абовяна.
«Раны Армении» — проявление гения мощного, настойчивого, смелого, но ограниченного временем, узостью социальных горизонтов, придушенного экономической неразвитостью страны.
Микаэл Налбандян и «Раны Армении»
Как воспринял роман революционный демократ Микаэл Налбандян? Этот вопрос представляет огромный интерес при решении вопроса о социальном воздействии романа. Он вышел в 1858 году, но значительное время Налбандяну не удавалось приступить к его разбору. Потеряв надежду посвятить специальную статью роману, он в обширном примечании к полубеллетристическому произведению «Спиритизм» писал следующее: «Труд блаженной памяти Абовяна «Раны Армении» — непосредственный продукт национальной поэзии. Мне до сих пор не удавалось сказать несколько слов о нем. Вот работа, воплотившая дух нации, современную ее судьбу, ее понятия. Здесь, как в волшебном зеркале, поэт показывает простые и безрадостные картины семейной жизни армянского народа, тут мы знакомимся с заправилами села, знакомимся с их понятиями. Добросовестный поэт сводит нас с представителями духовного звания, заставляет их судить обо всем, исходя из своих понятий, дает представление о степени сознательности слушателей, и тем констатирует печальное соотношение, какое существует между ними. В этом Аполлоновом зеркале мы видим картину мертвой армянской жизни, видим, как в разных углах этого безжизненного поля бродит доблесть и с понятиями пастушеских или прадедовских времен восстает против несправедливостей, как преследуется эта доблесть и порождаются потоки слез.
В лице друзей Агаси поэт показывает, что еще не остыла армянская кровь в жилах детей Армении, показывает, что призыв мести врагам за попранные права, верования и свободу народа находит отклик в сердцах юношей нации. Показывает равнодушное отношение к друзьям Агаси, обусловленное безнадежным упадочным состоянием нации, как целого; трусливым, женским сочувствием к этим героям окружающих Абовян дает понять, что дух друзей Агаси — не всеобщий и не общенациональный, что эти горячекровные мужчины окружены холоднокровными людьми, в глазах которых всякий нравственный вопрос потерял свою ценность, что единственное геройство доступное им — плач, нытье и слезы, без поисков средств выхода из этого состояния. Видим в этом зеркале варварское обращение персов с несчастным нашим народом, угнетенное состояние нашего народа. Тут поэт показывает отношения, которые мог установить некультурный народ к тираническому владычеству».
Так понял Абовяна революционный демократ с большим рвением пересматривавший национальные задачи в свете учения Чернышевского, Герцена и других. Далее, полемизируя с западноармянским публицистом С. Восканяном, который доказывал, что невозможно судить о «Ранах Армении» по европейским канонам потому, что написаны они для простолюдина и мужицким стилем, Налбандян писал: