— Отчего ты не едешь скорей?!
И кучеру, который служил уже и у графов и у Заславских, это показалось слишком… Он с состраданием, взглянул на эту «жидовку» и, сдерживая лошадей, процедил:
— У нас, ваше сиятельство, не принято галопом мчаться в экипажах.
Кровь прилила к лицу Мэри: перед ней была спина кучера и лошади, которые бежали быстро, но все же рысью. Что?! В своей собственной коляске, за свои собственные деньги она не может ездить, как хочет, так как на коляске герб ее мужа?! Что?!
— Назад! — крикнула она.
На углу Иерусалимской аллеи она велела остановиться и слезла. Прошла несколько шагов, пока ее экипаж не отъехал.
— Иерусалимская аллея, No… — сказала она извозчику.
Это был No дома Стжижецкого.
Да, да, будь, что будет. У нее тоже есть право на жизнь, право на любовь, на наслаждения… Она хочет любить, хочет быть любимой, хочет наслаждений! Она красива, но ее муж с одинаковым удовольствием обнимал бы ее горничную вместо нее!.. А она — ах!.. сначала Чорштынский нравился ей, импонировал, льстил ее самолюбию — потом она стала равнодушна к нему, а теперь он ей противен.
Она хочет чувствовать то, что чувствовала там, в оранжерее! Три недели она уже борется с собой. Она настолько умна, что добилась хотя бы того, что Стжижецкий не сошелся ни с одной женщиной, хотя он хотел это сделать, хотел — на зло ей! Она угадала и поняла это сразу. Но Стжижецкий, несмотря на все желание, не мог этого сделать. Это была уже половина победы. Но Стжижецкий не подошел ближе и к ней.