— Нахальная жидовка! — прошипела m-me Лудзская.
— Швейцарская корова! — ответила ей мысленно Мэри, посылая ей улыбку, сделанную так искусно, что она могла значить: «Какая вы добрая»…
И подняла на Стжижецкого глаза, похожие на тихий, ласковый день…
* * *
Безумная, бездонная грусть заливала душу Мэри. Все, все разбито в прах. Во что обратилась ее красота, ее богатство, ее ум? Она была графиней Чорштынской, графиней Чорштынской и больше ничем.
Взмыленные лошади неслись уже десятый, или одиннадцатый раз по Уяздовским аллеям — туда и назад.
— Скорей, скорей! — кричала Мэри, и лошади неслись так, что комья грязи вырывались из-под копыт. Холодный осенний ветер бил Мэри по лицу, — а в душу ударяли волны страшной грусти. Темная бездна, глубокая, душная и мрачная, открылась перед ней. Она не хотела больше идти туда, — нет! нет! нет! Ненавидела своего мужа, ненавидела своего ребенка, свой дом — все, все!.. Задыхалась!
— Скорей! — кричала она на кучера, который был в величайшем смущении: разве можно, чтоб лошади графа Чорштынского неслись галопом, когда они запряжены в экипаж? Так только пожарные ездят…
— Скорей!
Кучер повернулся к ней с удивленным и смущенным лицом.