— Мэри… Мэри… — заговорил он прерывающимся голосом, — я знаю, что не могу назвать тебя так больше… Ты велела мне спешить… Я не мог ничего обдумать, обработать…
Она перебила его с деланой вспышкой:
— Вот это великолепно! Значит, я виновата!?
Но внутри она была совершенно спокойна и равнодушна.
Стжижецкий заломил руки.
— Нет, не ты… не вы… Впрочем, все равно… Я и так знаю, что ты для меня потеряна навсегда…
Но в голосе его, полном отчаяния, была какая-то далекая, глубокая нота надежды, которая шла вразрез со словами, которые он говорил. Это надо вырвать с корнем, оборвать сразу!
— Итак — прощайте! — бросила она холодно.
Стжижецкий замолчал и поднял, точно высохшие, широко открытые глаза.
— Значит, навсегда?.. — шепнул он.