Олекса, повинуясь приказанию, отогнал лошадь, взял у бокораша топор и принялся рубить кустарник. Делать это было Олексе тяжело; кустарник пружинил, жеребенок ржал и бился в зарослях.
— Так, так, — приговаривал бокораш, глядя на Олексу, но сам не трогался с места.
Наконец кустарник был разрежен, жеребенок выпрыгнул на волю и опрометью помчался к матке.
— Вот теперь ты добрый, — проговорил бокораш, принимая из рук Олексы топор. — Жалость со слезами, а доброта с мозолями. Это батько твой говорил нам, хлопчику.
И, вскинув топор на плечо, зашагал к поселку.
Слова эти Олекса помнил всю жизнь.
Марию Куртинец друзья устроили на завод мойщицей посуды, а Олекса вскоре пошел учиться в заводскую школу.
Рос он хлопчиком слабым, худым, болезненным.
— Недолгий он жилец, — говорили о нем соседи.
Но Олекса жил, жил, казалось наперекор всему, и вместе с ним жила в его душе память о погибшем отце. Сначала он не мог понять, почему другие умирают, проходит год — и кажется, будто забыли о них, а об его отце вспоминали часто не только он, Олекса, с матерью, но и чужие люди. И хлопчик уже не довольствовался тем, что знал, а допытывался, за что погиб отец и почему о нем такая добрая память.