— О чем же я могу вам рассказать? Я так мало знаю, и то, что знаю, так нерадостно…
— О детстве.
— У меня его не было, пане Белинец.
— Этого не может быть, — повел я головой, — даже у меня оно было.
— У вас — да, а у меня — нет. Я не испытывала такой страшной нужды, как вы, но с тех пор, как я начала что-то понимать в отношениях людей, первое, что я поняла, это то, что у меня на глазах страдает и гибнет добрый, хороший, самый близкий мне человек — мать. Гибнет потому, что не может смириться и жить с человеком, которого не любила. Она была слишком пряма и открыта, чтобы таить свои чувства, а отец слишком деспотичен, чтобы освободить мать… Нет, они не любили друг друга, их связали какие-то деньги, как Василя связали с Юлией… Я хочу, очень хочу припомнить мирный день в детстве, но не могу, его не было. Боже мой, зачем я вам это рассказываю? Не знаю… Дважды мать, забрав меня и оставив отцу Юлию, тайком убегала из дому, но нас возвращали. Однажды мы уехали далеко, в Триест, где жил человек, которого мать любила. Но отец вернул нас судом… И все это кончилось… все это кончилось маленьким флакончиком морфия… Скажите, пане Белинец, было ли у меня детство?
Я не ответил, да Ружана и не ждала моего ответа. Она внезапно поднялась и заторопилась.
— Боже, уже совсем поздно!.. И наши вот-вот должны вернуться.
— А почему вы не пошли с ними? — спросил я, вставая.
— Кому-то нужно было сделать все это, — и взгляд ее скользнул по комнате.
— Мне очень жаль, что моя особа доставила вам столько хлопот.