— Ничего, пусть поучится, — добродушно проворчала она, принимая от Горули запыленную шляпу. — Пусть поучится, может и ей пригодится.
Горуля махнул рукой.
— Э, да разве тому молодых треба учить? Ты их научи, как им любовь сберечь, чтоб она их всю жизнь грела, чтобы от той любви им самим и другим людям радость была, вот ты чему их научи!
— А разве этому можно научить? — удивленно поглядела на Горулю Ружана; она не ожидала услышать здесь подобного слова. — Мало в жизни такой любви, о какой вы говорите, — со вздохом сказала она.
— Что мало, то правда, — согласился Горуля. — Так разве потому ее мало, что люди не хотят ее, такой? Не дают людям так любить! Нуждой морят, грошами пачкают, продают, как те корчмари палинку.
Освободившись от серяка, шляпы, в одной домотканной сорочке Горуля, прихрамывая, прошелся по хате и опустился на скамейку. Видно было, что дорога была у него дальняя, что он очень устал, но занимавшая его мысль отгоняла теперь прочь усталость.
— А научить, — произнес он после паузы, — можно. Треба только сначала жизнь другой сделать… Перевернуть жизнь, чтобы она на ноги встала и пошла себе свободно… За такую жизнь и за такую добрую любовь можно и по чарочке… Как скажешь, Гафие?
Гафия заторопилась накрывать на стол и все время настороженно поглядывала то на меня, то на Горулю, готовая, как мне казалось, в любую минуту встать на мою защиту.
Горуля снял с гвоздя рушник и пошел во двор умываться. Я направился следом за ним, неся ведро с водой и деревянный ковшик.
— Ну что ж, полей по старой памяти, — сказал Горуля, подставляя под струю ладони.