В Студеницу я приехал утром.
Я не представлял себе еще, чтό мне следует делать. Хорошо зная Матлаха, я понимал, что он вряд ли откажется от задуманного. В своей жажде наживы он не остановится и перед преступлением.
Однако прежде всего я решил повидаться с ним и выведать его дальнейшие планы.
Вопреки ожиданиям я застал Матлаха в ровном и, я бы даже сказал, в хорошем расположении духа. Он только что кончил завтракать. Ел он, как обычно, один, я никогда не видел его за столом в обществе жены или сына; и пища всегда была одна и та же: кабанье сало и кислое молоко; кислое молоко он не любил, но, услыхав от кого-то, что если есть простоквашу ежедневно, человек может протянуть до ста лет, ел ее регулярно и помногу.
Разговор вертелся вокруг удачной покупки скота, планов на зиму и предстоящей нашей совместной поездки в Ужгород, где Матлах намеревался купить оборудование для небольшого поначалу маслозавода, но о том, что произошло за время моего отсутствия, не было сказано ни слова. И не мог я понять: то ли ему не хочется говорить об этом, то ли он не придает этому никакого значения? Только когда обо всем уже было переговорено, Матлах вдруг сказал:
— Скоро, пане Белинец, еще землицы к ферме прирежем.
— Чьей земли, пане Матлах?
— Как чьей, моей!
— Вы хотели сказать, селянской?
Матлах прищурился.