— Зачем же было такого брать в секретари? — спросил я.
— Обманулся, — буркнул Матлах и отвел глаза.
Но на самом деле Матлаху трудно было обмануться, он отлично знал, что берет к себе человека мелкого, завистливого, способного из-за своей зависти на все. Однако эта способность Сабо превзошла все ожидания его хозяина. Держать такого при себе становилось неудобным, тем более что не только матлаховские батраки, селяне, я, но и сам Матлах в глубине души с презрением относился к Сабо. И Матлаху пришлось с ним расстаться. Куда девался Сабо, никто так и не знал.
Ждать мне пришлось долго. Вернулся Матлах в гостиницу с сумерками, довольный и возбужденный.
— Ну, Андрию, — сказал он сыну, въезжая на своей коляске из небольшой прихожей в номер, — нехай коммунисты пишут сколько им влезет. Долги приписали в суде. Теперь уже закон мой! Теперь… — И вдруг Матлах осекся, заметив меня. — А-а-а, то вы, пане Белинец? — он сделал круг по комнате. — Ну, ничего, ничего…
Я побелел от негодования. Он видит во мне своего сообщника! Да и как он мог думать иначе о человеке, целиком от него зависящем, знания которого он купил, как покупал вое, что ему было нужно: батрацкие руки, закон, депутата Лещецкого.
— Пане Матлах, — сказал я, еле сдерживая себя, — мне нужно поговорить с вами.
Мой тон и мой вид удивили Матлаха. Он с беспокойством взглянул на меня.
— Послухаю, пане Белинец, что у вас такое.
— Пане Матлах, то, что вы делаете с землей Федора Скрипки, Соляка и других, — это преступление, грабеж! Если вы бога не боитесь, людей побойтесь. Вам люди этого не простят!