— Ничего не надо, — ответил я, — это бесполезно.
— Ты с ума сошел! — воскликнул Чонка. — Подарить этим разбойникам почти готовый дом! Он что, легко дался тебе?
— А если и не легко? Все равно ничего уже нельзя сделать: ни денег, ни поручителей.
Я порвал письмо и выбросил его клочки в корзинку для бумаг. Поглощенный тем новым, что вошло в мою жизнь, я ни о чем не сожалел. Только одна Ружана, казалось, еще связывала меня с прошлым, и сердце больно сжалось, когда Чонка заговорил о ней.
— Несладко Ружане, Иванку. Ее теперь не видно и не слышно в доме.
— Моей вины нет перед нею.
— Я плохой судья, — развел руками Чонка. — Мне очень жаль, что все так печально кончилось. Терпеть не могу печальных концов!
Он вынул из кармана пиджака остро отточенный карандаш, провел острием по ладони и, вскинув на меня глаза, сказал:
— Ты ведь и сейчас любишь ее, несмотря ни на что.
— Да, — признался я. — Это-то и тяжело…