Месяца полтора назад совершенно неожиданно Куртинец вызвал меня в Прагу, где он вместе с Франтишеком Ступой добивался пересмотра дела Горули. Мое участие, как приемного сына Горули, в этих хлопотах было необходимо. Заложив ростовщику золотые часики Ружаны — единственную нашу ценную вещь, — я уехал в столицу.
С Куртинцом встретились мы в адвокатской конторе Франтишека Ступы.
— Предпринимаем еще одну попытку, пане Белинец, — сказал он мне, пожимая руку.
— А есть ли надежда?
— Трудно надеяться, — нахмурился Куртинец, — но тут важно не упустить момент, — я имею в виду заключенный нашим правительством договор о взаимопомощи с Советским Союзом. В связи с этим договором пришлось все-таки несколько ослабить преследования, которым до сих пор подвергалась наша партия. Не знаю, надолго ли? Но пока что ужгородский суд уже не решился поддержать притязания Матлаха на землю студеницких селян… Может быть, и нам удастся чего-нибудь добиться…
В Праге я пробыл две недели, две недели настойчивых хлопот, ожиданий… Но, увы, все наши усилия ни к чему не привели. Высшая судебная инстанция отклонила ходатайство о пересмотре дела, а писать президенту просьбу о помиловании Горуля отказался.
— Нет моей вины! — заявил он посетившему его в тюрьме Ступе. — И не стану я перед ними на колени. Не дождутся они того!
Так ничего и не добившись, в невеселом настроении возвращались мы с Куртинцом из Праги домой.
Сквозь туманную предрассветную мглу поезд приближался к Чопу. В вагонном купе мы были только вдвоем. Куртинец, занятый своими мыслями, молча курил одну сигарету за другой.
Вдруг он взглянул на меня и спросил: