Студеница была свободной. Я, Чонка, Семен, Олена ступали по свободной земле — земле, на которой уже не властны были над нами ни Борош-Сабо, ни жандармы, ни Матлах, ни все то мерзкое, унизительное и страшное, что они творили. Но радостное чувство свободы было омрачено мыслями о Ружане, Илько, друзьях, оставленных мною в Ужгороде. Что им предстоит еще пережить, пока и Ужгород станет свободным? Мысль эта мучила меня, и я решил во что бы то ни стало пробираться домой.
Сначала Семен пытался отговорить меня от задуманного, Чонка колебался, но я упорно держался своего.
Согласился нас вывести к Ужгороду старый студеницкий охотник, сын деда Грицана, отлично знавший вое охотничьи тропы в горах. Явился он за нами к Рущаку ночью, и мы двинулись в путь, держась за веревку, один конец которой привязал к своему поясу Грицан.
Нелегкая и долгая была эта дорога. Мы переваливали через горы, переходили вброд горные речки, огибали села, не зная, кто в них — свои или чужие. А ночь громыхала от близкого и дальнего боя орудий, небо то и дело озарялось сполохами, и далеко внизу, на невидимых нам дорогах, что-то двигалось, рокотало. Иногда доносились до нас людские голоса, но самой речи разобрать мы не могли.
Утром следующего дня линия фронта осталась у нас позади, и мы простились с Грицаном, а еще через день мы с Чонкой вышли к Ужгороду.
61
В ночь на двадцать седьмое октября через город потянулись отступающие немецко-венгерские части. С нижних улиц доносилось погромыхивание обозных повозок, шарканье сотен ног, переклики и глухой гул; и чудилось, что там, внизу, разверзлась земля и колонны повозок, машин, солдат исчезают в этой бездне.
Еще с вечера, как только артиллерийская канонада приблизилась к городу. я отвел Ружану и Илька за два квартала от дома, к знакомому виноградарю Оросу, живущему при винном подвале. Подвал тянулся метров на семьдесят вглубь горы, и в этом надежном от обстрелов укрытии собралось много женщин и детей с нашей улицы. Но Ружана скоро вернулась.
— Я останусь с тобой, — сказала она. — Илько спит, за ним присмотрят Оросы.
Лицо у нее было осунувшееся, утомленное, только глаза горели лихорадочным огнем.