Мы отошли с ним в сторонку от шумевшей толпы и, примостившись на перилах перекинутого через поток моста, засыпали друг друга вопросами.
— Удалось бежать с женой, — говорил Марек, — сначала в Лондон. Но я думал, что подохну там от ярости. Отъявленные подлецы и предатели прикидывались патриотами в надежде половить рыбу в мутной воде… С большим трудом мы перебрались в Россию. Ну, а дальше вы и сами догадываетесь. Война! Началось формирование чехословацкого корпуса, и вот видите: я солдат!
— А пани Марекова?
— Осталась пока на Волге… Мы не раз вспоминали вас и вашу любимую Студеницу, о которой вы так много рассказывали нам в Брно. — Он обвел взглядом горы, тесно окружившие селение. — Так вот она какая!.. — И вдруг обратился ко мне: — А этот, что укатил на своей бричке, не знаменитый ли Матлах?
— Матлах, — кивнул я головой.
— Я так и подумал, что это он… «Доброе старое время опять до нас вернулось»… Ну нет! — и глаза Марека блеснули под пенсне. — Не для того я стал солдатом, чтобы возвращать это «доброе старое время». Даю вам слово, что и у нас в Чехии все пойдет по-новому. Пусть никто не надеется еще раз обмануть народ.
Казалось, не будет конца нашим воспоминаниям и взаимным расспросам. Уже вечером я проводил Марека за околицу Студеницы. Позади двигались окруженные неугомонными ребятишками грузовики с солдатами.
— Прощайте, пане Марек!
— Не люблю этого слова, — поморщился Марек. — До свидания, пане Белинец… У меня нет сомнения, что мы будем теперь гражданами разных стран: вы, наконец, своей, а я своей, — но нас ничто уже не разъединит. И обещаю вам, моя небольшая страна будет не просто добрым соседом вашей великой, а другом и братом. Желаю вам всем счастья!
И мы расстались.