С похорон он возвращался в село со мною рядом. Позади, в нескольких шагах от нас, плелась его жена Гафия, высокая, как и сам Илько, сухопарая женщина.
Было очень холодно. Солнце светило тускло сквозь морозное, тронутое перламутром марево. Мела поземка, тут и там возникали и развеивались ее блуждающие вихорьки, и издали казалось, что это курятся покрытые снегом взгорья.
У придорожного креста с распятием Горуле надо было свернуть влево, но Илько обернулся к жене и сказал:
— Ты ступай, Гафие, я позднее приду.
И зашагал со мною дальше.
Куда он шел, я не знал. Да и это было мне безразлично. Я чувствовал себя теперь совсем одиноким.
Вот показался наш двор с распахнутыми настежь жердяными воротами и хижа.
Я пересек двор, И Горуля не отставал от меня. Я вошел в хату, и он вошел вместе со мной.
В хате было выстужено, сумеречно и пусто, как будто здесь не жили многие годы.
Я остался стоять у дверей, как в чужом доме, а Горуля неторопливо прошелся по хате, затем сел на лавку и долго глядел в запорошенное снегом оконце. Что он там видел и почему так долго глядел, я не мог понять. Но вот Горуля отвернулся от окна и, взглянув исподлобья, опросил: