Доказав, что его клиент имеет право на удовлетворение иска со стороны моего дяди, адвокат Бонтэна закончил на этом свою речь. Судья обратился к Бенжамену с вопросом, имеет ли он что-либо сказать в свое оправдание.
— У меня есть только одно соображение, — ответил дядя, — но оно стоит всех речей господина адвоката. Это то, что я на пять футов девять дюймов возвышаюсь над уровнем моря и на шесть дюймов над обыкновенным смертным. Я думаю…
— Господин Ратери, каким бы «большим» человеком вы ни были, вы не имеете права шутить перед лицом правосудия.
— Будь у меня желание шутить, я, во всяком случае, не разрешил бы себе этого со столь «могущественным» лицом, как господин судья, чье правосудие шутить не любит. Но когда я утверждаю, что возвышаюсь на пять футов и девять дюймов над уровнем моря, — я совсем не шучу, я привожу очень серьезный довод в свое оправдание. Если господин судья сомневается, то он может вымерить мой рост.
— Господин Ратери, — резко перебит его судья, — если вы собираетесь продолжать в таком тоне, я буду вынужден лишить вас слова!
— Не стоит, господин судья, я и так кончаю. Я думаю, — скороговоркой продолжал дядя, — что нельзя арестовать человека такого роста, как я, за жалкие пятьдесят экю.
— По-вашему, аресту следует подвергать только какую-нибудь отдельную часть вашего тела, например, руку или ногу? Или, может быть, даже вашу косу?
— Прежде всего должен указать господину судье, что моя коса не привлечена к ответственности, а кроме того я не имею тех притязаний, которые вы мне приписываете. Я родился неделимым и собираюсь таковым и оставаться. Но так как залог превосходит сумму долга, по крайней мере, вдвое, то я прошу господина судью постановить, что взятие меня под арест может состояться не раньше, чем Бонтэн сошьет мне еще три таких красных камзола.
— Господин Ратери, вы здесь не в трактире, и прошу вас не забывать, с кем вы говорите. Ваши речи становятся столь же легкомысленными, как вы сами.
— Господин судья, у меня прекрасная память, и я очень хорошо помню, с кем говорю, меня для этого заботливо в страхе и повиновении перед богом и жандармами воспитала моя дорогая сестра. Что же касается трактира, то раз о нем зашла речь, он не нуждается в защите, так как достаточно посещается порядочными людьми. Если мы, простые смертные, и заходим в трактир, то это объясняется тем, что нам захотелось выпить и мы не имеем возможности сделать это за счет города. Трактир — это винный погреб для тех, кто не имеет своего собственного погреба, а тем, кто имеет такой погреб, он и служит трактиром, но только без вывески. Тому, кто выпивает у себя за обедом бутыли бургундского или какого-нибудь другого вина, не следует глумиться над бедняком, выпивающим иногда в трактире кружку дешевого вина. Все эти официальные оргии, на которых напиваются, провозглашая тосты; то за короля, то за герцога Нивернейского, являются просто-напросто благовидным предлогом для того, что народ именует попойкой. Конечно, благопристойнее напиваться у себя за столом, чем в трактире, но последнее — благороднее, а главное доходнее для казны. Что же касается уважения к моей персоне, то, конечно, оно не может быть столь же велико, как то уважение, которое имеет право требовать к своей персоне господин судья, ибо меня могут уважать только порядочные люди, а…