Похоже, что теперь прояснилось, потому что Медовар от удивления онемел. Глаза у него чуть не вылезли из орбит, рот беззвучно раскрывался и закрывался.
— Бродяжник!!!— воскликнул он наконец, когда к нему вернулся дар речи.— Бродяжник в короне с золотым кубком! До чего же мы дожили?
— До лучших времен, Баттерс, во всяком случае, для Пригорья,— сказал Гэндальф.
— Конечно, конечно, я уже верю,— ответил Медовар.— Знаете, друзья, мне уже сто лет ни с кем не было так приятно говорить, как с вами. Честно вам скажу, что сегодня я засну спокойно. Есть о чем подумать, но отложим все дела до утра. Сейчас меня клонит ко сну, да и вас, наверное, тоже. Эй, Ноб! — закричал он, подходя к двери.— Ноб, бездельник! — и вдруг хлопнул себя по лбу.— Сейчас, сейчас… Ноб? Что я должен был вспомнить?..
— Надеюсь, на этот раз не письмо, господин Медовар? — спросил Мерри.
— Зачем вспоминать старые грехи, господин Брендибак? Вы мне мысль перебили. На чем я остановился? Ноб… Конюшни. Ага, вот! У меня тут кое-что есть, что на самом деле не мое, а ваше. Помните конокрада Билла Хвоща и того пони, которого он вам продал? О нем речь. Пони-то ко мне прибежал. Сам прибежал, добровольно. Откуда? Вам лучше знать. Он был грязен, как старый пес, хвост и грива у него спутались, худой был, как вешалка, но живой. Ноб за ним тут ухаживает.
— Не может быть! Мой Билл!— завопил Сэм.— Я точно в рубашке родился, что бы там мой Старик ни говорил! Еще одно желание исполнилось. Где он?
Сэм так и не лег, пока не сбегал к своему Биллу на конюшню.
Путешественники задержались в Пригорье на весь следующий день, и в этот день господин Медовар никак не смог бы пожаловаться на застой в делах. Любопытство оказалось сильнее всех страхов, и вечером трактир был переполнен. Хоббиты, отдавая долг вежливости, пошли в общий зал и ответили на множество вопросов. А в подтверждение того, что у пригорян хорошая память, многие спрашивали Фродо, написал ли он свою книгу.
— Еще нет,— отвечал он.— Вот приеду домой, там приведу в порядок путевые заметки.