Чьё-то сердце тосковало по этой земле, по облакам, по шумным ливням и сверкающим росам, по великанам, бродящим среди зелёных холмов… Он вспомнил, - птица пела об этом: Аэлита, Аэлита… Но была ли она? Или только пригрезилась? Нет. Птица бормочет стеклянным язычком о том, что некогда женщина, голубоватая, как сумерки, с печальным, худеньким личиком, сидя ночью у костра, глядя на огонь, - пела песню любви.
Вот отчего текли слёзы по морщинистым щекам Лося. Птица пела о той, кто осталась в небе, за звёздами, и о той, кто лежит под холмиком, под крестом, и о седом и морщинистом старом мечтателе, облетевшем небеса и разбившемся, - вот он снова - один, одинок.
Ветер сильнее надул штору, нижний край её мягко плеснул, - в комнату вошёл запах мёда, земли, влаги.
В одно такое утро в больнице появился Арчибальд Скайльс. Он крепко пожал руку Лося, - «Поздравляю, дорогой друг», - и сел на табурет около постели, сдвинул канотье на затылок:
- Вас сильно подвело за это путешествие, старина, - сказал он, - только что был у Гусева, вот тот молодцом, руки в гипсе, сломана челюсть, но всё время смеётся, - очень доволен, что вернулся. Я послал в Петербург его жене телеграмму, пятьсот фунтов. По поводу вас - телеграфировал в газету, - получите огромную сумму за «Путевые наброски». Но вам придётся усовершенствовать аппарат, - вы плохо опустились. Чёрт возьми - подумать, - прошло почти четыре года с этого сумасшедшего вечера в Петербурге. Кстати - когда вернётесь в Петербург - разинете рот, - теперь это один из шикарнейших городов в Европе. Ба, вы же ничего не знаете… Советую вам, старина, выпить рюмку хорошего коньяку, это вернёт вас к жизни, - он вытащил из жёлтого портфельчика бутылку, - ба, этого вы тоже не знаете: - мы же опять «мокры», как утопленники…
Скайльс болтал, весело и заботливо поглядывая на собеседника, - лицо у него было загорелое, беспечное, на подбородке - ямочка. Лось негромко засмеялся и протянул ему руку:
- Я рад, что вы пришли, вы славный человек, Скайльс.
ГОЛОС ЛЮБВИ
Облака снега летели вдоль Ждановской набережной, ползли покровами по тротуарам, сумасшедшие хлопья крутились у качающихся фонарей, засыпало подъезды и окна, за рекой метель бушевала в воющем во тьме парке.
По набережной шёл Лось, подняв воротник и согнувшись навстречу ветру. Тёмный шарф вился за его спиной, ноги скользили, лицо секло снегом. В обычный час он возвращался с завода домой, в одинокую квартиру. Жители набережной привыкли к его широкополой, глубоко надвинутой шляпе, к шарфу, закрывающему низ лица, к сутулым плечам, и даже, когда он кланялся и ветер взвивал его поредевшие, белые волосы, - никого уже более не удивлял странный взгляд его глаз, видевших однажды то, что нельзя видеть земнородному.