Рабочий, Кузьмин, давеча мешавший в ведёрке сурик, тоже стал в воротах, бросил огонёк папироски в темноту:
- Трудно с землёй расставаться, - сказал он негромко. - С домом и то трудно расставаться. Из деревни, бывало, идёшь на железную дорогу, - раз десять оглянешься. Дом, - хижина, соломой крыта, а - своё, прижилое место. Землю покидать - пустыня.
- Вскипел чайник, - сказал Хохлов, другой рабочий, - иди, Кузьмин, чай пить.
Кузьмин сказал: - так-то, - со вздохом, и пошёл к горну. Хохлов - суровый человек, и Кузьмин сели у горна на ящики, и пили чай, осторожно ломали хлеб, отдирали с костей вяленую рыбу, жевали не спеша. Кузьмин, сощурившись, мотнув редкой бородкой, сказал в полголоса:
- Жалко мне его. Таких людей сейчас почти что и нет.
- А ты погоди его отпевать.
- Мне один лётчик рассказывал: поднялся он на восемь вёрст, - летом, заметь, - и масло, всё-таки, замёрзло у него в аппарате, - такой холод. А - выше лететь? А там - холод. Тьма.
- А я говорю - погоди ещё отпевать, - повторил Хохлов мрачно.
- Лететь с ним никто не хочет, не верят. Объявление другую неделю висит напрасно.
- А я верю, - сказал Хохлов.