- Вы будете обедать один, сын неба, - и прикрыла прибор Аэлиты белыми цветами.
Лось потемнел. Мрачно сел к столу. К еде не притронулся, - только щипал хлеб и выпил несколько бокалов вина. С зеркального купола, - над столом, - раздалась, как обычно во время обеда, слабая музыка. Лось стиснул челюсти.
Из глубины купола лились два голоса, - струнный и духовой: сходились, сплетались, пели о несбыточном. На высоких, замирающих звуках они расходились, - и уже низкие звуки взывали из мглы тоскующими голосами, - звали, перекликались взволнованно, и снова пели о встрече, сближались, кружились, похожие на старый, старый вальс.
Лось сидел, раздув ноздри, стиснув в кулаке узкий бокал. Иха, зайдя за колонну, уткнула лицо в край юбки, - у неё тряслись плечи. Лось бросил салфетку и встал. Томительная музыка, духота цветов, пряное вино, - всё это было совсем напрасно.
Он подошёл к Ихе:
- Могу я видеть Аэлиту?
Не открывая лица, Иха замотала рыжими волосами. Лось взял её за плечо:
- Что случилось? Она больна? Мне нужно её видеть.
Иха проскользнула под локтем у Лося и убежала. На полу у колонны осталась, - обронённая Ихошкой, - фотографическая карточка. Мокрая от слёз карточка изображала Гусева в полной боевой форме, - суконный шлем, ремни на груди, одна рука на рукояти шашки, в другой - револьвер, сзади разрывающиеся гранаты, - подписано: «Прелестной Ихошке на незабываемую память».
Лось швырнул открытку, вышел из дома и зашагал по лугу к роще. Он делал огромные прыжки, не замечал этого, бормотал: